Царевич Котик

От деда Константина, героически павшего на фронте, осталась лишь крошечная, поблекшая фотография из военного билета. Редкие довоенные снимки не пережили горнило Великой Отечественной, сгорев в огне той страшной поры.

Долгие годы спустя, бабушка Лида — с её светлыми локонами и прозрачными глазами, в молодости напоминавшая кинозвезду — принесла этот почти неразличимый портрет своего Котика в фотоателье. Ласковое прозвище Котик, производное от строгого имени Константин, было эхом тех счастливых дней, когда юная Лида, тогда ещё хорошая студентка, отвечала взаимностью влюблённому Костику Скворцову.

— Бабуля, дедушка до войны был настоящим царевичем? — с любопытством спрашивал Пашка, её внук. Его пронзительно-голубые глаза и вздернутый нос, усыпанный веснушками, не отрывались от большого черно-белого портрета, висевшего в бабушкиной комнате.

И Лида, в который раз, погружалась в воспоминания. Она рассказывала, как после войны отнесла тот крошечный снимок Котика к проворному фотографу Вазгену. Мастер, армянин по национальности, сотворил чудо. Он усадил молодую красавицу Лиду (конечно, тогда ещё не бабушку), сделал её портрет, а затем, увеличив и подрисовав размытое фото Котика, мастерски соединил их изображения. Так появилась единственная общая фотография, ставшая семейной реликвией и любимым предметом изучения Пашки.

На снимке дед Константин представал перед Пашкой истинным сказочным царевичем: с разлётистыми чёрными бровями, непокорными волосами над высоким лбом и открытым взглядом, напоминавшим Ивана-царевича из любимых книг. Белокурая красавица рядом с ним казалась совсем не похожей на его бабушку Лиду, которую он знал – полную, в платочке, пахнущую тёплым молоком и корицей. Женщина на фото была словно кинодива: с точёным подбородком, волной локонов, ниспадающих на плечи, и такими же "ангельскими крыльями" бровей, как у Царевича. Бабушка Лида, бывало, слегка журила Пашку за его нежелание узнавать её на этом портрете:

— В молодости все мы царевичи да царевны!

Затем она снова начинала повествование о деде Константине, о его героической гибели, когда он бесстрашно вызвал огонь на себя. Пашка слушал эти истории снова и снова, не уставая, а затем подходил к портрету в бабушкиной спальне. Он всматривался в Царевича, пытаясь найти хоть малейшее сходство с собой.

— У него брови, вон какие! А мои... — Пашка с грустью отмечал отсутствие сходства. Его собственные брови, как это часто бывает у рыжеволосых, были почти незаметными, в то время как всё лицо было усыпано конопушками.

— Это потому что солнышко тебя любит, — нежно улыбалась бабушка Лида.

Она боготворила Пашку, почти так же сильно, как когда-то боготворила своего Котика.

Ночи Лиды часто проходили без сна, в плену воспоминаний. Ярче всего они оживали под утро, когда первые лучи рассвета проникали в спальню, и портрет "Царевича с Царевной" — так его прозвал Пашка — казался живым. "Царевна" Лида на нём едва сдерживала улыбку, а "Царевич" Котик, напротив, становился строг, хмуря свои нарисованные Вазгеном разлётистые брови, словно вопрошая о чём-то важном.

И бабушка Лида начинала мысленно оправдываться.

— Видишь, Котик, я совсем постарела. Ты, наверное, меня и не узнал бы теперь.

Но Котик вопрошал не об этом.

Тысячу раз, миллион раз Лида пыталась объяснить ему всё.

Она не изменяла. Даже мысли такой не допускала. А то письмо, что прислала Котику её "заклятая подруга" Тома, было чудовищной ложью. Томка была влюблена в Котика и смертельно завидовала Лиде.

— Она завидовала нашему счастью, нашей любви, понимаешь? — снова и снова шептала бабушка Лида, обращаясь к портрету.

И каждый раз ей чудился один и тот же вопрос: — А мальчик откуда взялся, если ты была верна?..

Воспоминания могли быть невыносимо болезненными и страшными. Но порой, в них вдруг проглядывало что-то настолько светлое, что мир вокруг заливал тёплый солнечный свет.

Таким тёплым, солнечным был майский день сорокового года, когда суровый Константин с тёмными волосами впервые услышал ласковое "Котик". В ту ночь неутомимый соловей пел в кустах до самого рассвета, а воздух был напоен ароматом белой сирени — целой охапкой, которую Котик принёс застенчивой белокурой Лидочке. У Лидочки на носу были выпускные экзамены, но разве ей было до них дело? Её мысли целиком занимала любовь. Может, от первых поцелуев, может, от головокружительного запаха сирени, она чувствовала, что готовиться к учёбе просто невозможно. "Зачем мне эти экзамены?" — думала Лидочка, делясь мечтами о будущем с лучшей подругой Томкой:

— Если не сдам экзамены, ничего страшного! Ведь главное — не формулы и не оценки, а любовь. Мы с Котиком решили: как только я окончу школу, сразу поженимся. Я стану женой, буду растить наших детей. Котик мечтает о мальчике и девочке, Костике и Лидочке, он уже придумал имена. Я их уже вижу, наших деток. Я буду самой лучшей женой — этому ведь не учат, тут нужен особый талант любви.

— Это правда, не учат. Счастливая ты, Лидка, — отвечала Томка, сжимая кулачки так, что костяшки белели, но Лида, ослеплённая счастьем, этого не замечала.

Школьные экзамены Лида сдала, хотя в институт и не поступила. Но она не унывала, устроившись работать в хлебопекарный цех. Лидочка обожала свою работу, аромат свежего хлеба и осознание того, что, будучи столь юной, она занимается таким важным делом — кормит людей. Белая косыночка удивительно шла ей, лучше любой шляпки. Прошла осень, наступила зима с весёлым Новым годом, полным надежд на сорок первый — простой, ясный и радостный. Для Лиды и Котика он должен был стать особенным: свадебным.

— Замуж только весной! — решила Лида. — Давай в мае? Чтобы белая сирень цвела и наш соловей пел, помнишь его?

И вот пришла весна: утро встречало прохладой, почки на деревьях лопались, выпуская радостную зелень, а небо казалось пронзительно-синим, словно вымытым.

Хлебные караваи пахли так же упоительно, и Лида, вдыхая их аромат, украдкой, незаметно для окружающих, тихо крестила их, совершая быстрое движение пальцами в воздухе.

Она была примерной комсомолкой, но интуитивно знала: чтобы хлеб получился вкусным, пышным, с хрустящей корочкой, его нужно благословить. Так же тихо и незаметно она перекрестила Котика в августе сорок первого. Он был полон воодушевления: наконец-то его отправляли на фронт.

— Увидишь, Лидок, как только я прибуду на фронт, война тут же закончится. Мне всегда везло.

— Не уходи. Останься со мной, — рыдала Лида. — Как же я без тебя? Я обещала стать лучшей женой и мамой.

— Всё будет, моя хорошая, — нежно обещал Котик. — Просто подожди немного.

Он вырвался из её объятий, оторвал себя, и ушёл, не оглядываясь, чтобы не показать своих слёз. И не увидел, как она перекрестила его удаляющуюся фигуру.

С фронта летели письма — драгоценные треугольники. Они приходили с задержками, но приходили, и это было самым важным. Котик сообщал, что жив, что воюет, бьёт фашистскую нечисть, что помнит свою Лидушу и тоскует по ней, своей лучшей в мире жене.

Каждое письмо-треугольник зачитывалось до дыр. Лида перечитывала его вечерами, по утрам, зачитывала маме, соседским детям во дворе, работницам на заводе, и Томке. Ночью клала под подушку, днём носила в кармане. И только когда приходило новое послание, предыдущее отправлялось в деревянную шкатулку.

И по сей день эти письма, все до единого, хранятся в той же шкатулке, перевязанные голубой ленточкой. Сколько тысяч раз бабушка Лида перечитывала их за долгие годы? Чернила выцвели, местами расплылись от слёз, но она знала их наизусть, как знала в лицо любимых людей. "Лидуша, Лидок, люблю, лучшая жена, мой ландыш, моя весна, золотоволосая девочка", — эти слова, казалось, доносились до неё издалека. И Лиде уже не верилось, что вся эта бесценная словесная россыпь посвящена ей. Где та нежная, доверчивая девочка, безумно влюблённая в юного мужа? Где тот соловей, та белая сирень… Каждую ночь бабушка Лида вновь и вновь пыталась вычленить из вороха воспоминаний самые главные.

"Мои трудные дни", — думала бабушка Лида, избегая слова "страшные". "Трудные". Умерла мама. Разбомбили её любимую школу. Неустанно терзало чувство голода, но Лида, образцовая работница, ни крошки не съела в своём цеху: каждая крошка могла спасти чью-то жизнь. "Всё для фронта, всё для Победы", — шептала она, украдкой крестя хлеба, отправляющиеся в печь. Ночи проводились на крышах, сменяясь работой в две смены. Но были и светлые моменты: редкие письма от Котика, и, конечно, подруга Томка. Как ценно иметь рядом того, кому можно доверить все свои тайны.

Поздней осенью сорок второго года Лида возвращалась домой после смены, изнурённая голодом и усталостью. Внезапно раздался гул самолёта. Прохожие бросились врассыпную. Она укрылась за невысоким деревянным забором, рядом с незнакомыми людьми: одноногим, тяжело дышащим стариком и женщиной с младенцем.

— Тише! — шикнула женщина на старика. — Слишком громко дышишь!

Но он не успел ответить. Раздался оглушительный взрыв, обрушив двухэтажный дом, забор разлетелся в щепки. Рядом с Лидой лежали неподвижные тела: одноногий старик, чьё тяжёлое дыхание больше никого не побеспокоит, и женщина в цветастом платке, прижимающая к себе младенца, словно Мадонна. Обезумевшая от ужаса, Лида вскочила и бросилась бежать. Но вдруг услышала слабый писк, плач малыша, похожий на мышиный.

Лида заставила себя вернуться, чтобы высвободить младенца из мёртвых рук женщины. Малыш тут же затих и уставился на неё серьёзным взглядом, хмуря светлые бровки и морща носик.

— Сейчас, сейчас, маленький, пойдём домой, — прошептала Лида. — Я стану тебе самой лучшей мамой на свете.

Сколько таких сирот было в те годы, потерявших всех своих родных. Лида записала малыша своим сыном, дав ему имя Константин, Котик-младший.

Конечно, обо всём этом она написала Котику-старшему в письме. Написала, что у них теперь, по воле Божьей, есть сынок. Что они с Котиком-младшим очень сильные, и обязательно всё будет хорошо, и свои дети у них тоже появятся, когда закончится война. Сообщила, что отправляется в эвакуацию, их с малышом отправляют в гостеприимный и тёплый Ташкент, и как только устроится, сразу же пришлёт новый адрес.

Отправить письмо она попросила свою верную подругу Томку. Но Томка отправила своё письмо. Константин Скворцов получил это послание от "лучшей подружки" Лидочки прямо перед боем. В нём говорилось, что Лида его не дождалась, не решившись даже признаться в своей измене. Что она родила здорового мальчика и уехала с ним и новым мужем в Ташкент. А Томка, дескать, всегда любила Костика и будет преданно ждать его, каким бы он ни вернулся — без руки, без ноги, обожжённый — она примет его любым. И из Москвы она никуда не уедет, её адрес прежний.

Тысячи раз прокручивая плёнку воспоминаний, бабушка Лида всякий раз возвращалась к этой точке невозврата. Зачем она доверила Томке отправить то письмо?

Казалось, об этом же вопрошал Котик с портрета, сурово хмуря свои разлётистые брови.

— Я же считала её подругой! — оправдывалась Лида. — И она не знала, что ты перестанешь беречься, думала, что достанешься ей. А ты… Ты тоже виноват, Котик.

Получив эту страшную весть, Константин Скворцов бросился под пули, навстречу верной смерти. Он стал героем, посмертно награждённым. Томка позже раскаялась перед Лидой, признавшись во всём: как любила чужого мужа, как завидовала, как отправила свою ложь, замаскированную под фронтовой треугольник. Лида простила её. Теперь у них с Томкой была одна на двоих невосполнимая потеря. Одно горе.

Но у Лиды оставался Котик-младший. Её сын, Константин Константинович Скворцов.

После войны выяснилось, что фотографий воина-героя почти не сохранилось. Только тот крошечный, затёртый снимок, на котором с трудом различались черты лица. Не осталось и общих фотографий счастливых, молодых Котика и Лидочки. Но фотограф Вазген, исправив это упущение, создал портрет, пусть и не совсем соответствующий действительности.

Шли годы, полные забот. Страна восстанавливалась после разрушительной войны, люди снова трудились, мечтали, жили. Гагарин преодолел земное притяжение. Москва росла, под землёй прокладывались новые линии метро, юные девушки красили губы и спешили на свидания, обещая стать лучшими жёнами. Великий город праздновал 9 Мая, и вновь упоительно цвела сирень, и до рассвета пел соловей в кустах. Быть может, тот самый, давний соловей?

Котик-младший вырос. Он женился на своей однокурснице Лене, и у них родился весёлый, озорной Пашка.

С веснушчатым носиком и россыпью рыжих конопушек по всему лицу.

Пашка любил приходить к бабушке Лиде, забираться с ногами на её кровать и осторожно рассматривать портрет "Царевича с Царевной". Он постоянно искал сходство со своим героическим дедом, и Лиде вновь не хватало духу раскрыть тайну: Котик-младший был приёмным, неродным.

Но разве они были неродными, Котик-младший и Пашка? Они были родными до глубины души, роднее некуда.

Прошло более полувека. Бабушки Лиды давно нет в живых; она унесла свою главную тайну. Нет и коварной Томки. Недавно скончался и Константин Константинович, известный физик. А Пашка? Разбирая отцовские бумаги, он среди научных трудов наткнулся на тот самый портрет, который так любил рассматривать в детстве. Он и Она, Царевич и Царевна, брови-крылья ангелов, прямой, открытый взгляд. Котик и Лидочка.

Грудь сдавило, перехватило дыхание. Острая жалость, нежность и любовь пронзили сердце.

Павел Константинович подошёл к окну и резко распахнул его. В комнату ворвалась майская свежесть — аромат цветов, сирени, чьи-то ландышевые духи, влажный ветер, донёсший тихий девичий смех издалека. И стало слышно, как в кустах самозабвенно поёт соловей.

Ничто не исчезает бесследно. Жизнь продолжается.